Приятного прочтения.

Утонувший домик

ант неплохо, в просторной, с большими слюдяными окнами светлой горнице. Обстановочка была под стать, располагающая: мебель, крашенная выцветшей лазурью, на полу ковры и медвежья шкура, на столе богатая, мудреной работы скатерть. А на скатерти-то, мать честна, печеное, томленое, соленое - горой. И морем разливанным, океаном необъятным горячительное - ядреная, отдающая ароматом трав брусничная “гонка”. Та, что горит синим пламенем и валит с ног, будь ты хоть трижды каменный. В углу, рядом с печью, стояла широкая, под пестрым одеялом скамья, на ней, раскинувшись с милой непосредственностью, почивала пышнотелая, совершенно голая нимфа Севера. Ее руки, плечи, грудь и лядвеи были сплошь в замысловатых, соблазнительных узорах<Вопреки стойкому заблуждению, северные женщины не кутались в меха, а ходили, если только позволяла погода, совершенно нагими, не утруждая себя даже набедренными повязками. Ну, а уж внутри жилища и подавно. Да и на отношения полов они смотрели весьма просто. Так, сподвижник Ломоносова ученый с мировым именем С. П. Крашенинников пишет: “У сидячих коряк, а наипаче чукоч вящая дружба состоит в том, когда, взаимно приезжая друг к другу, гости спят с женами или дочерями хозяйскими, на которое время хозяин нарочно отлучается или отъезжает к жене своего гостя. Несносная обида хозяину, когда гость с женой его не пребудет: ибо в таком случае может он убит быть, как гнушающийся приязнию хозяина”.>. Никола Угодник из красного угла взирал с благоговением на все это великолепие, огонек лампады, маячивший перед ним, трепетно дрожал и казался живым...
А вот что касается самого господина коменданта, то тут великолепием и не пахло - воняло за версту перегаром, чесноком, оленьей, трудно перевариваемой печенкой. Владыка острога изволил почивать по-спартански, сидя за столом, уткнувшись мордой в скрещенные руки. Засаленный парик его был не чесан вечность, камзол до изумления грязен, тонкие, хорошей формы пальцы - с траурной широкой каймой. Чувствовалось, что служил он Бахусу куда усерднее, чем отечеству.
- А не угодно ли вам будет, сударь, пробудиться? - с силой тронул его Буров за плечо, энергично потряс и приготовился излиться в монологе, что-де, мол, он, генерал Черемисов, присланный с секретной фискальной миссией, жестоко заблудился, проплутал по тайге, но духом не упал и готов незамедлительно приступить к ревизии. А посему...
- К ревизии. - Комендант рыгнул, поднял голову, и Буров натурально потерял дар речи: перед ним сидел в похмельном непотребстве его бывший босс маркиз де Сальмоньяк<См. первую книгу.>, грязный, опухший, все еще в обнимку с Бахусом. Господи, что же стало с ним, блестящим конфидентом?
- Ксюша, ты? - обрадовался он Лауре, восторженно икнул и выпустил на грудь обильную слюну. - Шифровальную книгу принесла? Сейчас дадим депешу в центр...
Заметив Бурова, он помрачнел, выругался, вгляделся и в страхе замахал руками, словно бы отгоняя привидевшийся кошмар.
- О Господи,

1   
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   
42   43   44   45   46   47   48   49   50   51