Приятного прочтения.

Утонувший домик

успешно торговали на выгодной основе - возили пушнину аж в Америку. Для сохранения “лица” Россия делала вид, что владеет Чукоткой, а другие державы в ответ делали вид, что признают этот факт. Однако с победой пролетарской революции все коренным образом переменилось: водка, комиссары и коммунистический дурман сделали свое - в конце двадцатых годов Чукотка действительно присоединилась к СССР.>. Вождь их, Харгитит, зело крови хочет, жуть как обиделся за бабу-то свою. Волком шастает по окрестным лесам, ясырей<Пленники.> не берет, убивает на месте. А вот баба-то его не шибко печалится, особо не переживает. Вишь, какая красавица, - и, сально рассмеявшись, он указал на нимфу, перевернувшуюся на живот и выставившую на обозрение роскошные арбузы-ягодицы. - Хорошая баба, в теле, и выпить не дура. Да и вообще не дура, только салом тюленьим воняет... Такое вытворяет, куда там шлюхам из “Трюма” с их оскомину набившим на причинном месте “дилижансом”. Сестра ее, правда, получше будет, да, увы, с майором карательным, Ксюша, миль пардон, махается. Тот прыткий больно, сволочь, из молодых, из ранних... А что, дамы-господа, не выпить ли нам? По старой-то памяти, за встречу? Посидим, поговорим, Париж вспомним, майору карательному, ежели заявится, в морду дадим... Что, не желаете? Ну и ладно, тогда я один. Ксюша, солнце мое, твое здоровье. Князь, с наилучшими пожеланиями, за вас...
После первого же стакана он сник, смачно, а-ля Чесменский, выругался и возвратился в свою начальную позицию - мордой в скрещенные на столе руки. Больше здесь делать было нечего...
- Хорошее имя Ксения, не затасканное, - одобрил Буров, погладил Лауру по щеке, и в голосе его вперзые за все время послышалась усталость: - Ты, женщина-загадка, пойдем отсюда, будем думать, что делать дальше.
Собственно, он уже придумал - не место было говорить. Молча они вышли из комендантских хором, миновали двор и окунулись в сутолоку острожной жизни. Такой нелегкой, шумной, кипучей и немудреной. Шлепали по лужам поршни, сапоги, стомы и босые ноги, терлись друг о друга кофты, кацавейки и сибирки, в воздухе висели крик, гул, брань, скрип колесных осей и лошадиное ржание. По площади шатались нищие, убогие, увечные, у лавок толпился северный народ - в волчьих, лисьих и песцовых мехах, в унтах с узорами, в ладных куртках из оленьей кожи. В начищенных котлах кипело варево, жарились на углях рыба и убоина, чад от перегретого масла смешивался с запахами чеснока, лука, хлеба и квасной вонью.
- Пироги с жару, пяток за пару! - кричали у лавок торговцы и зазывалы. - Купи калач, будешь силач! Не жалей грош, товар хорош!
У царева кабака да у харчевок с обжорками народу тоже хватало - хмельного, всякого, разного. Пили с утра пораньше - кто с горя, кто с радости, кто сдуру, кто просто так. С легкостью расставались с монетами, судорожно дергали горлом, истово, с жадностью, словно перед смертью припадали губами к чаркам. Забыться, захмелеть, залить глаза, дабы не видеть, не

1   
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   
42   43   44   45   46   47   48   49   50   51