Приятного прочтения.

Летняя передышка

его сумки деревянный футляр. Криво усмехнулась и сунула его за корсет. Жестом триумфатора поправила прическу, надвинула шляпу пониже и на цыпочках пошла к двери. Остановил ее голос Бурова:
- Ай-яй-яй-яй-яй! Воровать тебя твой дядя научил?
Интонация была убийственная и разила наповал. Вот так, церемониться больше было нечего, как есть стерва, сука и тварь. Редкая.
- Лежать! - Лаура живо обернулась, выбросила вперед руку, и в полутьме сухо щелкнул пистолетный курок. - Не подходи! Вася, не подходи! Я не хочу тебя убивать! - Она вдруг всхлипнула, и пистолет в ее руке описал замысловатую восьмерку. - У моего ребенка должен быть отец. Живой. Слышишь ты, князь хренов?
Лязгнул язычок замка, со скрипом отворилась дверь, звуки шагов Лауры растаяли в коридоре. Настала тишина.
- Слышу я, слышу, - Буров встал, закрылся на все запоры, снова лег, устроился поудобнее. Словам Лауры он значения не придал - та еще актриса. Соврет - и глазом не моргнет. Плавали, знаем… Скоро он уже спал. Снились ему русские березы…

* * *

Зима пришла в Париж с обильным снегопадом. Она укрыла саваном Кладбище Невинных, нахлобучила шапки на черепа домов, бросила пушистые, не тающие ковры на булыжники улиц, переулков, площадей. Копыта верховых лошадей ступали без стука, кареты бесшумно оставляли длинный след. А потом снегопад прошел, небо просияло и грянули трескучие морозы. Да еще какие! Окна домов превратились в хрусталь, мельницы на окрестных реках встали, в зале окружного суда, вершащего правосудие, у секретаря и писцов замерзли чернила.
Однако пассажиры кареты, въехавшие в Париж с восточной стороны, морозов не боялись. Во-первых, потому, что родились на севере, а во-вторых, ввиду интенсивного и регулярного подогрева. Изнутри. Наливали до краев, с чувством принимали, крякали, закусывали, говорили за жизнь. Собственно, внятно разговаривать, да еще за жизнь, могли только двое. Третий путник сладко почивал, угнездив курносый нос в воротник бараньего теплейшего тулупа. Густо всхрапывая, чмокая губами и пуская счастливую слюну. Что ему снилось, один бог знает.
- Да, что-то хилый у нас толмач. Слаб в коленках, - косо глянул на него плечистый путешественник, устроившийся напротив, рыгнул, быстро перекрестил рот и пихнул локтем попутчика, кемарившего рядом. - Ты это, Ивашка, чего? Спать удумал? Давай, раб, наливай!
- Значит, раб, говоришь? - Ивашка качнулся, открыл глаза и дерзко приласкал плечистого локотком в ответ. - Я тебе покажу раба! Ты, Пал Евсеич, хоть и капитан-исправник, а сволочь. Так его сиятельству Петру Борисычу <Имеется в виду граф обер-камергер П.Б.Шереметев.> и будет доложено. В точности.
- Ну, будя, будя. Ты чего осерчал-то, Ваня? - Пал Евсеич потер бок, выругался и принялся наливать сам. - Шуткую я. Шуткую с утра. Мы не рабы, рабы не мы. Ну давай поцелуемся, что ли?
Поцеловались, выпили, закусили буженинкой. Некоторое

1   
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   
42   43   44   45   46   47   48   49   50   51