Приятного прочтения.

Административный восторг

Барков и решил тесно подружить физиологию с поэзией. Причем особо не перетруждаясь - начал с написания похабных “переворотов” (пародий) на трагедии Сумарокова. Нечего и говорить, что самолюбивого и раздражительного российского Расина это приводило в бешенство, и чем больше он брызгал слюной, тем быстрее росла популярность Баркова.>. И почему-то вспомнился Бурову зоновский простецкий вийон<Франсуа Вийон, если верить историкам, был вором. Сидел по тюрьмам, в ожидании приговоров строчил гениальные стихи. Именно ему принадлежат бессмертные строки:> Паша по прозвищу Крендель, оставшийся там, в лагере, в двадцать первом веке. Тот вот не бравировал знанием физиологии, не бубнил по муди на блюде, не хвалился личным опытом в области “женоебли”. Нет, писал о том, что наболело, искренно, от души:

Автомат глядит мне в спину,
Как на стрельбище - в спину мне.
Этапирую на чужбину,
На чужбину в родной стране...

Или:

Звенят на ремне вертухая ключи,
Ночами он, падла, ногами сучит,
Вот взять бы его за очко посильней,
Чтоб, сука, не шастал у наших дверей...

Верно говорится, что бытие определяет сознание. Посадить этого Баркова в БУР этак на месяц - быстренько забудет про любовь и начнет сочинять вирши про жратву. Какой стол, такова и музыка...
Так, в раздумьях о возвышенном, Буров отдал честь “гусю в обуви”, не погнушался горлицами по Нояливу и бекасом с устрицами, потребил гато из зеленого винограда, выпил кофе с “девичьим” жирным кремом и почувствовал вдруг с несказанным удивлением, что не то что есть - смотреть на еду не может. Пора было переходить от принятия пищи к активному приятному ее усвоению. Буров так и сделал - проиграл пару партий монсегюрцу в шахматы, побродив по галерее, пообщался с фламандцами и, испытывая потребность в энергичных движениях, потянул Мельхиора в фехтовальную залу - тот совсем неплохо махал эбеновой дубинкой и бронзовым палашом-кхопишем. В общем, день как день, даром что весенний - блеклый, неинтересный, отмеченный ничегонеделаньем. Примечательного ноль. Тоска. Впрочем, здесь Буров ошибался, опережал события - вечер-то выдался занятным, и весьма, полным таинственности, экспрессии и интриги. А уж эмоций-то, эмоций...
Сразу после ужина раздался стук копыт, весело всхрапнули осаженные лошади, и в аванзале послышались шаги - это явилась не запылилась Анагора, загостившаяся у Потемкина. Но Господи Боже ж мой, в каком виде! Бледная, зареванная, в сбитом набок “шишаке Минервином”<“Шишак Минервин”, или шишак по-драгунски, - модный в те времена женский головной убор.>. Судорожно всхлипывая, закусив губу, она молнией метнулась к себе, только выбили невиданную чечетку башмачки-стерлядки<Остроносые, словно морда у стерляди, модные туфли.> да обмел наборные полы подол “робы на манер принцессиной”, чертовски пикантной. Хлопнула дверь, застонала кровать, раздались рыдания.

1   
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   
42   43   44   45   46   47   48   49   50   51